Семья Готлиба Яковлевича Майера

Прибытие - станция Чаны

Вечером 24 сентября 1941 года эшелон №745, перевозивший выселенцев Лизандергейского и Краснокутского кантонов бывшей Немецкой автономии, в том числе и семью Готлиба Майера, прибыл на станцию Чаны Новосибирской области.

Состав был укомплектован товарными вагонами с набитыми в них нарами. В среднем в одном вагоне перевозили около восьмидесяти человек. Мест на нарах хватало не всем, поэтому многие спали прямо на полу, на сене. В пути эшелон находился две с половиной недели.

В тот же вечер на станцию прибыл ещё один состав — №765, вышедший со станции Безымянная тремя днями позже и перевозивший жителей Лизандергейского и Кукусского кантонов. Больше эшелонов с поволжскими немцами на станцию Чаны не приходило.

Крещение - Готлиба юниора

Сама станция в то время находилась в стороне от посёлка Чаны — посреди открытого поля, где людей и выгрузили для дальнейшей отправки в Венгеровский (эшелон №745) и Чанский (эшелон №765) районы.

К этому времени уже выпал первый снег. Было холодно, земля успела подмёрзнуть. Первым делом Готлиб нашёл на станции несколько досок и смастерил детям небольшую скамейку, чтобы они не сидели на голой земле. Затем он достал семейную библию и покрестил маленького сына Готлиба. Этот эпизод может говорить о том, что Готлиб-юниор был серьёзно болен, и родители всерьёз опасались за его жизнь — своеобразное Nottaufe, экстренное крещение при угрозе смерти.

Эшелоны с переселенцами пустили по южной железнодорожной ветке через Казахстан, поскольку центральная линия была перегружена составами, шедшими на фронт. Большинство транзитных станций оказалось совершенно не готово к такому потоку людей и не могло обеспечить эшелоны даже самым необходимым — питьевой водой и провизией.

В результате люди пили ту воду, которую удавалось достать на станциях. В эшелонах быстро вспыхивали кишечные инфекции — дизентерия, брюшной тиф и другие болезни, жертвами которых в первую очередь становились дети. Возможно, одну из таких инфекций подхватил и сын Готлиба, которому на тот момент исполнился ровно год.

Немцы пришли

Транспорт, который должен был развезти людей по колхозам и совхозам, ещё не прибыл, и переселенцам пришлось ночевать прямо в поле у станции. Готлиб вместе с несколькими мужчинами отправился в село Чаны просить местные власти выделить детям хоть какое-нибудь помещение для ночлега. В итоге детей разместили в клубе.

На следующий день людей начали развозить по местам назначения. Семью Готлиба погрузили в полуторку и направили в Венгеровский район. Несмотря на небольшое расстояние — около восьмидесяти километров — грузовик по дороге сломался. Дело было к вечеру, и Готлиб всерьёз опасался, что ночью дети могут замёрзнуть прямо в машине.

Недалеко от дороги находилась небольшая деревня, куда он отправился искать ночлег. Однако местные жители, узнав, что перед ними немцы, наотрез отказывались пускать семью к себе. И дело было даже не столько в ненависти, сколько в страхе. Большинство сельских жителей знало о немцах только по газетам, плакатам и военной пропаганде, представляя их чем-то вроде рогатых одноглазых чудовищ. И многие верили в это совершенно серьёзно.

В конце концов Готлибу удалось найти сердобольную женщину, пустившую его жену и детей переночевать в дом. Сам он остался ночевать в машине и едва не замёрз той ночью. Однако всё обошлось.

На следующий день семья добралась до конечного пункта назначения — деревни Рямово, первого отделения и центральной усадьбы Рямовского совхоза Венгеровского района Новосибирской области.

Венгеровский район

Венгеровский район находится на западе Новосибирской области, на границе с Омской областью. Сегодня здесь проживает около 18 тысяч человек, и с распада СССР население района продолжает сокращаться. Административным центром является село Венгерово.

С древних времён главным путём сообщения в Сибири оставались реки. Через территорию района протекает Омь — правый приток Иртыша, в устье которого расположен город Омск, получивший своё название именно от этой реки. На протяжении столетий Омь была частью Старого Московско-Сибирского тракта, соединявшего европейскую часть России с Сибирью, а позднее — и с Китаем.

К концу XIX века тракт уже не справлялся с грузопотоком Российской империи, и рядом с ним начали строить Транссибирскую магистраль.

Недалеко от тракта, на реке Тартас, ещё в 1753 году появилось небольшое поселение, основанное как зимовье для ямщиков Тарского ведомства. Поначалу у села даже не было названия. Согласно местной легенде, во время переписи населения царские чиновники увидели возле деревни нескольких босых и полуголых детей и, не лишённые чувства юмора, внесли поселение в ревизионные списки под названием «Голопупово».

Позже, после строительства Спасской церкви, село стало называться Спасским, а в 1933 году было переименовано в Венгерово — в честь местного уроженца, комиссара партизанского отряда, погибшего в этих местах во время Гражданской войны.

Вместе с селом был переименован и район.

Деревня Рямово

Примерно в сорока километрах к северо-востоку от Венгерово находилась деревня Рямово — место, куда осенью 1941 года привезли семью Готлиба Майера.

Деревня была основана в 1796 году ссыльными литовцами — участниками польско-литовских восстаний конца XVIII века. Поселение они заложили вдали от основного тракта, среди болотистой местности, не желая лишний раз попадаться на глаза властям. Отсюда, вероятно, и произошло название деревни — от слова «рям», означавшего сфагновое болото.

Несмотря на ссылку и тяжёлые условия, литовцы быстро обустроились на новом месте. У себя на родине занимались, преимущественно, сельским хозяйством, а потому, людьми они были деятельными и хозяйственными. К концу XIX века в Рямово проживало около 250 человек, а к 1920-м годам население выросло уже до 655 жителей - в основном, литовцы. В деревне появились сельсовет, школа и маслозавод.

Однако после войны жизнь в Рямово начала постепенно угасать. После отмены спецпоселений люди начали уезжать, колхозы укрупнялись, соседние населённые пункты постепенно перетягивали на себя административные функции. В начале 1950-х годов сельсовет перенесли в Усть-Ламенку.

Хозяйственные книги деревни велись до 1963 года.

Окончательно Рямово исчезло в 1984 году.

Сегодня на месте бывшей деревни остались лишь несколько развалин и два креста с короткой надписью: «1796–1984». Один деревянный, второй — железный, на случай если лесной пожар уничтожит первый.

Дорог в Рямово больше нет. Добраться туда можно только по охотничьей тропе.

Рямовский совхоз

С историей Рямовского совхоза всё оказалось значительно сложнее.

Информации о нём сохранилось крайне мало, а доступные источники местами противоречат друг другу. Одни утверждают, что в 1929 году в Рямово была создана сельхозартель имени Крупской, позже преобразованная в Рямовский колхоз. Другие упоминают одновременно и колхоз, и совхоз, носившие одно название и существовавшие на одной территории.

Судя по архивным документам, хозяйственная структура вокруг Рямово постоянно менялась: колхозы объединялись, совхозы разрастались, одни населённые пункты исчезали, другие появлялись вновь. Восстановить точную картину сегодня уже сложно, однако из сохранившихся немногочисленных документов архива Венгеровского района удалось собрать приблизительную хронологию:

— в 1932 году был образован Рямовский совхоз;
— в 1957 году к нему присоединили колхоз «Восточная заря»;
— в 1961 году в состав совхоза вошёл колхоз «Наша Родина» села 1-Петропавловка;
— в 1971 году из совхоза выделили совхоз «Урезский»;
— в 1976 году посёлок фермы №2 Рямовского совхоза был переименован в Блинково;
— в 1984 году исчезло само Рямово;
— в 1992 году совхоз был реорганизован в акционерное общество «Рямовское»;
— в 2002 году прекратило существование и Блинково.

История Рямово оказалась типичной историей многих сибирских деревень: сначала ссылка и освоение, затем рост, совхозная жизнь, а после — медленное исчезновение с карты страны.

Три фермы Рямовского совхоза

Да, не густо.

Из всего найденного можно уверенно утверждать лишь одно: Рямовский совхоз действительно существовал, а у него как минимум была вторая ферма, позже ставшая селом Блинково. Однако семья Готлиба жила на третьей ферме, а их дети ходили в среднюю школу на первую ферму — в центральную усадьбу совхоза. Из этого можно сделать вывод, что уже в 1941 году Рямовский совхоз состоял как минимум из трёх отделений.

Вопрос: "Где они могли находиться?"

Никакой внятной информации о фермах в интернете найти не удалось. Последней надеждой оставались советские карты 1930–1980-х годов, однако и здесь всё оказалось непросто. На довоенной карте Венгеровского района 1932 года обозначена только деревня Рямовое на берегу озера Аранкуль. К юго-западу находится поселение Аранкуль, а в нескольких километрах восточнее — озеро Бурдуковое.

И всё.

На более поздней карте 1985 года в этом районе уже появляются Блинково, Гордеевка и село Новорямовское, расположенное примерно в 7–8 километрах севернее озера Аранкуль. Самого Рямово на карте уже нет.

Ни о Гордеевке, ни о Новорямовском почти не сохранилось информации. Поэтому при попытке восстановить расположение первой и третьей ферм мне пришлось опираться в основном на воспоминания Нины Эрнстовны Кинстлер и Готлиба Готлибовича Майера.

Спасательный круг - Нина Эрнстовна Кинстлер

Нина Эрнстовна довольно подробно описывала расположение третьей фермы.

По её воспоминаниям:

• ферма находилась примерно в 50 километрах от Венгерово и около 100 километров от станции Чаны;
• примерно в 10–15 километрах находилась деревня Михайловка, откуда приезжал комендант;
• дети ходили в среднюю школу на первую ферму — в центральную усадьбу совхоза, которую иногда называли просто «Рямовка». Расстояние до школы составляло около 10–12 километров;
• примерно на середине пути между третьей и первой фермами отходила дорога в сторону деревни Рямово. От поворота до самой деревни было ещё около 4–5 километров;
• в школе на первой ферме учились дети не только из совхоза, но и из самой деревни Рямово.

Сохранились и более бытовые детали.

Когда должна была родиться старшая дочь Нины Эрнстовны — Валентина, её отвезли в роддом в Усть-Ламенку. Однако роды тогда так и не начались, и спустя три дня Нина Эрнстовна пошла домой пешком — почти двадцать километров.

Возле самой фермы находился небольшой хутор на семь-восемь домов. Состояла ферма из деревянных бараков — примерно пятнадцати-двадцати зданий, построенных незадолго до заселения депортированных народов.

Рядом находились три озера. В маленьком купались дети. Среднее озеро заросло кувшинками и считалось опасным. А большое озеро, по воспоминаниям Нины Эрнстовны, называлось Бурдыково. Оно находилось левее дороги на Михайловку и было сильно заболочено. Туда старались не ходить.

Кроме того, по дороге в Усть-Ламенку, примерно в трёх-четырёх километрах от фермы, находилась контора Заготскота.

Гордеевка? Новорямовское?

Возможно, третьей фермой была именно Гордеевка, обозначенная на карте 1984 года.

Больше всего меня смущало название озера. На карте 1932 года оно обозначено как Бурдуковое и расположено восточнее Аранкуля. Однако на современной карте рядом с Гордеевкой также имеется заболоченное займище Бурдуково с небольшим озером внутри. Учитывая редкость самого названия, я почти уверен, что речь идёт об одном и том же месте, просто в воспоминаниях название со временем немного изменилось — Бурдуково / Бурдыково.

О Гордеевке удалось найти лишь одно короткое упоминание на сайте Петропавловской администрации Венгеровского района. Там говорилось, что Рямово, Блинково и Гордеевка до 1962 года относились к Петропавловскому сельсовету. Это косвенно подтверждает, что все три населённых пункта могли входить в систему Рямовского совхоза.

Что касается Новорямовского, которое отсутствует на карте 1932 года и появляется только на послевоенных картах, то у меня есть лишь одна версия: возможно, именно оно и было первой фермой — центральной усадьбой Рямовского совхоза, возникшей уже после его создания в середине 1930-х годов.

База Заготскот

Готлиб Готлибович и Нина Эрнстовна вспоминали, что недалеко от них, по дороге в сторону Усть-Ламенки, находилась деревня под названием «Заготскот». Скорее это была даже не деревня, а небольшое хозяйственное поселение (база), где жили и работали люди.

Меня заинтересовало само название - "Заготскот".

Оказалось, что в 1936 году, по решению Совнаркома СССР, по всей стране начали создавать базы «Заготскот». Практически в каждом районе Советского Союза появлялось подобное хозяйство. Основной задачей таких баз была заготовка скота и мяса для государственных поставок. Здесь скупали у населения крупный рогатый скот, откармливали его до нужных кондиций, после чего отправляли на мясокомбинаты. Для обеспечения хозяйств кормами при базах также выращивали зерновые культуры и картофель.

Вероятно, база возле Рямовского совхоза была основана примерно в то же время — в середине 1930-х годов. На картах она никак не обозначена.

Рямовский совхоз - реконструкция

Таким образом, на момент прибытия семьи Готлиба Майера в Рямовский совхоз — 26 сентября 1941 года — он мог, вероятнее всего, состоять из следующих отделений:

• деревня Рямово;
• Новорямовское — первая ферма и центральная усадьба совхоза;
• Блинково — вторая ферма;
• Гордеевка — третья ферма;
• база «Заготскот».

Для реконструкции расположения этих мест лучше всего подошла карта Генштаба СССР 1985 года (смотри здесь). На ней мне удалось отметить все известные на сегодняшний день точки, связанные с историей семьи Майер. Всю карту можно посмотреть здесь (задать в поиске "Венгерово").

Жизнь семьи Майер в совхозе

Семья Майер прибыла на 1ю ферму Рямовского совхоза 26 сентября 1941 года.

Первое время их поселили в доме пожилой женщины, а позже выделили небольшую комнату в бараке. Барак был построен из тёсаных брёвен. Вдоль длинного коридора располагались пять комнат. Внутренние перегородки делались из плетёного лыка и создавали лишь видимость отдельных помещений — слышно было практически всё. Перед каждой комнатой находились маленькие сенцы, тоже сплетённые из лыка.

Совхоз занимался разведением крупного рогатого скота, производством мясо-молочной продукции и заготовкой кормов. На полях выращивали овёс, рожь и немного гороха.

После того как Готлиба забрали в Трудармию, семья осталась без кормильца.

Амалия с детьми какое-то время жила в доме русской женщины, муж которой был мобилизован на фронт. Амалия почти не говорила по-русски. Из-за этого отношения с хозяйкой дома складывались тяжело. Иногда доходило и до откровенной жестокости.

Маленькая Мария, несмотря на голод и тяжёлые условия, была очень красивым ребёнком — с густыми тёмными волосами. Дети хозяйки дома красотой и обилием волосяного покрова, похвастаться не могли. Однажды, вернувшись домой с работы, Амалия с ужасом увидела, что хозяйка дома ножницами под корень остригла девочке волосы. Почему она это сделала — из зависти, злости или просто от внутренней ожесточённости — теперь уже никто не узнает.

Мать работала дояркой на ферме. Старшая дочь Амалия вела хозяйство и присматривала за младшими детьми. В непростое время она фактически заменила им мать, хотя самой ей было всего десять лет. Если выдавалась свободная минута, Амалия ходила по соседям и предлагала помощь по хозяйству, так как семья жила впроголодь. Семья постоянно голодала. Соседи за работу давали маленькой Амалии немного еды.

Как-то, она прибиралась в доме односельчан и те насыпали ей полные ладошки квашеной капусты. Амалия прямо так и принесла её домой. Дети сразу окружили сестру у порога и начали есть капусту прямо с её ладошек. Когда капуста кончилась, мальчишки ушли. А маленькая Мария ещё долго стояла рядом. Она была очень измождена от голода и ещё долго своими тоненькими, почти прозрачными пальчиками аккуратненько соскребала с ладошек Амалии остатки капустного рассола.

Трудармия

В начале 1942 года Готлиба мобилизовали в Трудармию.

Согласно семейным воспоминаниям, его отправили в Воркутинский исправительно-трудовой лагерь. Однако здесь возникает одна проблема: некоторые источники утверждают, что первые немецкие трудармейцы прибыли в Воркутлаг лишь весной 1943 года — после перевода из Волжского ИТЛ. Поэтому нельзя исключать, что первоначально Готлиб оказался именно в Волжском лагере, располагавшемся в районе посёлка Переборы под Рыбинском. Заключённые Волжского ИТЛ участвовали в строительстве гидроузлов Рыбинской и Угличской ГЭС. Документально подтвердить этот этап его жизни мне пока не удалось.

Так или иначе, большую часть своего трудармейского срока Готлиб провёл именно в Воркутлаге — месте, где он прожил почти пять лет вдали от семьи, дома и прежней жизни. Именно поэтому стоит хотя бы коротко рассказать о том, что представлял собой этот лагерь.

Воркутлаг

Воркутлаг был создан в 1938 году и стал одним из крупнейших исправительно-трудовых лагерей системы ГУЛАГа. За двадцать два года его существования через лагерь прошли сотни тысяч человек. Десятки тысяч заключённых навсегда остались лежать в вечной мерзлоте тундры, и точное число погибших неизвестно до сих пор. О тяжести условий можно судить хотя бы по тому, что именно в Воркуте во время и после войны произошли одни из крупнейших лагерных восстаний в истории ГУЛАГа.

К началу 1950-х годов число заключённых, занятых на строительстве шахт и добыче угля, достигало семидесяти тысяч человек. Они строили и обслуживали комбинат «Воркутауголь», снабжавший страну углём. Управление лагерем находилось в посёлке Воркута, основанном незадолго до этого на одноимённой реке. Название реки в переводе с ненецкого языка означает «изобилующая медведями».

Весной 1943 года в Воркутлаг прибыло более трёх тысяч немцев-трудармейцев.

Готлиб вспоминал, что спустя некоторое время после прибытия начальник шахты, к которой их прикрепили, построил всех на плацу и спросил, есть ли среди них люди с экономическим образованием. Готлиб оказался единственным, кто поднял руку. После построения всех отправили обратно в бараки, а Готлибу приказали идти за начальником. Тот привёл его в контору, открыл дверь одной из комнат и показал на огромную груду бумаг, сваленных в полном беспорядке. Это была бухгалтерия шахты.

Начальник коротко сказал: — Наведёшь порядок — останешься работать здесь и выживешь.

Готлиб порядок навёл. И выжил.

В 1947 году из Москвы прибыла комиссия по освобождению отличившихся трудармейцев. Узнав об этом, Готлиб попросил начальника включить его в списки на освобождение. Тот поначалу отказывался — заменить Готлиба в бухгалтерии было попросту некем.

Тогда Готлиб пошёл на маленькую хитрость. Во внутреннем кармане пиджака он всегда носил письмо и рисунок своей маленькой дочери Марии. Он показал их начальнику и сказал, что девочка очень ждёт его возвращения домой. Начальник шахты сам был семейным человеком и тоже имел маленькую дочь. Сердце его дрогнуло. Вскоре Готлиба включили в списки на освобождение как примерного трудармейца.

Никаких документальных подтверждений пребывания Готлиба Майера в Воркутлаге или Волгалаге в списках жертв политических репрессий мне найти не удалось.

Воркутлаг был окончательно закрыт лишь 1 января 1960 года.

Без мужа и отца

Пока Готлиб находился в Трудармии, Амалия одна тянула детей и работала в совхозе. Насколько тяжёлой была её жизнь в те годы, можно только представить. К депортированным народам местные власти и часть руководства совхоза нередко относились мягко говоря "по-скотски". Позже Амалия рассказывала своей снохе Нине об одном эпизоде военных лет, который особенно хорошо это показывает.

Однажды в выходной день она постирала рабочую одежду и занималась хозяйством. В какой-то момент в дом пришёл посыльный и передал распоряжение срочно выйти на работу. Но сменной одежды у Амалии не было. Она объяснила, что выйти не может. Через несколько дней на центральной усадьбе состоялся так называемый «народный суд». Амалию признали виновной в невыходе на работу и удержали четверть зарплаты.

Позже ей уже почти по-дружески объяснили, что подобная практика применялась довольно часто: переселенцев старались держать «в тонусе», а местное руководство получало возможность отчитываться наверх о дисциплине и эффективности надзора.

Никого из этих органов особенно не интересовало, что у детей Амалии в тот месяц на столе было на четверть меньше еды.

Послевоенные годы

Летом 1947 года Готлиб вернулся из Трудармии.

Домой он добирался всеми возможными способами — по железной дороге, по воде, на попутных машинах. Желание как можно скорее увидеть семью было настолько сильным, что последний участок пути — от Венгерово до центральной усадьбы — он прошёл пешком.

На подступах к дому его заметили местные ребятишки, игравшие на окраине села, о чём незамедлительно решили сообщить семье Майер. Первым о возвращении отца узнал маленький Готлиб и что есть сил рванул к нему навстречу. Они не виделись пять лет и отца своего Готлиб юниор почти не помнил.

После возвращения семья недолго оставалась на первой ферме. Готлиб был образованным человеком, хорошо говорил по-русски и имел экономическое образование — для тех мест и того времени это было редкостью. Руководство совхоза почти сразу предложило ему должность бухгалтера на центральной усадьбе. Но Готлиб отказался.

На этом месте уже работал другой ссыльный немец по имени Готфрид, не имевший специального образования, но успевший устроиться вместе с семьёй. Готлиб прекрасно понимал, что если он согласится занять эту должность, то Готфриду, скорее всего, придётся переводиться в другое место. В итоге ему предложили вакантную должность бухгалтера на третьей ферме. И он согласился.

Третья ферма - Гордеевка

Примерно в двенадцати километрах от центральной усадьбы Рямовского совхоза, на дороге в сторону Михайловки и Камы, находилась небольшая деревушка с громким названием — Гордеевка. Состояла она всего из восьми–десяти домов. Слева от дороги на Михайловку тянулось заболоченное займище и озеро Бурдуково.

Когда именно появилась Гордеевка и сколько людей в ней жило изначально — неизвестно. Однако в начале 1930-х годов, после основания Рямовского совхоза, рядом с деревней построили около двух десятков деревянных бараков и организовали третью ферму совхоза.

Постепенно ферму заселили ссыльными и депортированными разных национальностей — немцами, поляками, прибалтами, татарами и другими спецпереселенцами. До приезда семьи Майер здесь уже жили немецкие семьи Мелер, Раймер, Шпет, Вейгель, Данн, Шарф и Кинстлер.

Сначала семью Майер поселили в общем бараке, а позже выделили старую деревянную избу. Готлиб начал работать бухгалтером, Амалия устроилась дояркой на ферму. Постепенно жизнь понемногу налаживалась.

На следующий год в семью Майер прибыло пополнение - дочь Катарина (14.05.1948). Три года спустя у Готлиба и Амалии родился младший сын - Андреас (01.06.1951). Последним ребёнком в семье стала дочь Ирма, которая родилась 30 сентября 1955го года. Несмотря на то что в соседней Усть-Ламенке, примерно в восемнадцати километрах от фермы, находились больница и роддом, большинство детей третьей фермы появлялись на свет в землянке местной повитухи — старушки Бибиковой. У неё рожали и Амалия, и Нина Эрнстовна.

Поэтому местом рождения многих детей этих семей вполне можно считать просто: «Третья ферма» или «деревня Гордеевка».

В том же 1955 году, после объявления амнистии, несколько татарских семей покинули спецпоселение и уехали домой. У одной из них Готлиб купил небольшую глиняную избушку и перевёз туда семью. Позже он постепенно достраивал к дому новые помещения.

На третьей ферме работала начальная школа — четыре класса. Здесь учились младшие дети Майеров: Иван, Мария и Готлиб. Старшая дочь Амалия к моменту переезда уже окончила четыре класса, поэтому продолжила обучение на первой ферме, где находилась средняя школа. Во время учёбы она жила у семьи Арбузовых, а домой приезжала только на выходные и каникулы.

После окончания восьмилетки Амалия уехала учиться дальше — в Венгерово, находившееся примерно в пятидесяти километрах от дома. Там, в учебные дни, она жила у русской семьи Пасыкиных. Летом 1952 года, после окончания девятого класса, Амалия приехала домой на каникулы. Именно тогда она познакомилась со своим будущим мужем. В школу она больше уже не вернулась.

Амалия и Артур Генкельман

23 августа 1953 года Амалия вышла замуж за спецпоселенца Артура Самуиловича Генкельмана (Artur Henkelmann). Историю Артура Самуиловича и его предков, я выделил в отдельную главу.

Летом следующего года у молодых родился первенец — Альфред (Алик, 12.06.1954).

18 марта 1956 года в семье появился второй сын — Артур.

В том же году семья покинула спецпоселение и переехала в Душанбе — столицу Таджикской ССР.

Иван и Нина Кинстлер

За три месяца до свадьбы Амалии и Артура, в мае 1953 года, женился её младший брат Иван. Его избранницей стала односельчанка — Нина Кинстлер.

Несмотря на свой возраст — восемьдесят шесть лет — Нина Эрнстовна обладает удивительной памятью. Во многом именно благодаря её воспоминаниям мне удалось разобраться во многих хронологических и географических тонкостях жизни семьи Готлиба Майера в Рямовском совхозе. И не только.

Я постараюсь передать историю семьи Кинстлер максимально близко к тому, как рассказывала её сама Нина Эрнстовна. Я очень надеюсь, что она поможет нам - потомкам, погрузиться в атмосферу того времени и прочувствовать, как жили и выживали наши предки.

Семья Кинстлер до депортации
Нина Эрнстовна родилась 17 декабря 1934 года в свиносовхозе №600 Александергейского кантона.

Её отец — Эрнст Фридрихович Кинстлер (Kinstler) — происходил из села Вейценфельд Мариентальского кантона. В 1920-х годах он какое-то время работал на кирпичном заводе в Краснодарском крае, предположительно в районе Армавира. Там же он познакомился со своей будущей женой — Еленой Лейман, родившейся в Армавире в 1909 году. О родителях Елены известно только то, что их звали Адам и Доротея.

В 1926 году Эрнст и Елена поженились. Через год у них родилась старшая дочь Ирма (10.05.1927). После неё в семье появились ещё две девочки, но обе умерли в младенчестве.

В начале 1930-х годов семья переехала в Мариентальский район и была распределена в свиносовхоз №600. Именно там и родилась Нина (17.12.1934). От мамы она слышала, что появилась на этот свет она, двумя днями раньше официальной даты рождения. Имя дочери дал отец.

Позже в семье появились ещё трое детей: Виктор (31.05.1936), Валентина (13.04.1939) и младшая дочь Эрна (род. в начале 1941 года).

Отец работал учётчиком в совхозе. Мать занималась домом и детьми.

Папа прекрасно играл на баяне, и без него в округе не обходился почти ни один праздник.

Депортация - Бурсянино - Урез
В один из сентябрьских дней 1941го года, в совхоз прибыл конвой. Людям объявили, что их депортируют в Сибирь и у них несколько часов на сборы. Мама, с одним грудным и четырьмя маленькими детьми, не успела вовремя собраться и выйти на место отправки. Начальник конвоя в бешенстве заскочил в дом, достал револьвер и несколько раз пальнул в потолок. От неожиданности и испуга у мамы случился эпилептический приступ, причём, ничего подобного с ней раньше никогда не случалось.

24 сентября 1941 года семья Кинстлер прибыла на станцию Чаны. Оттуда их на повозке, запряжённой быками, отправили в конечный пункт назначения - деревню Бурсянино на берегу реки Тартас.

Семье выделили маленькую квартирку в домике возле кладбища. Там же умерла младшая дочь — Эрна.

Жили тяжело, еды постоянно не хватало. Отец, по возможности, ходил вечерами в соседнюю деревню "Ночка", где играл на баяне на девичьих посиделках. В награду он получал для своей семьи немного молока, сахара или сала.

Спустя некоторое время отец получил работу на складе запчастей машинно-тракторной станции в деревне Урез. Там же, прямо при складе, семье выделили небольшую комнату.

Дети, как могли, старались помогать родителям. К примеру, восьмилетняя Нина подрабатывала нянькой в одной русской семье и также вносила свой вклад в материальную поддержку семьи.

Жизнь без отца
В марте 1942 года отца забрали в Трудармию. Домой он больше не вернулся. Позже, 23 февраля 1943 года, семья получила извещение из комендатуры о том, что отец умер в Ивдельлаге на лесозаготовках. Скончался он в лагерном госпитале в начале 1943 года.

После этого семья должна была освободить комнату при МТС, поскольку отец там больше не работал. Мама устроилась дояркой на базу «Заготскот» Рямовского совхоза, находившуюся в нескольких километрах от третьей фермы. Семье выделили маленькую комнатку в помещении для больных телят. В комнате стояли стол, скамейка и печка с лежанкой.

Жили впроголодь. Дневной паёк составлял 500 граммов хлеба на взрослого и 200 — на ребёнка. Иногда хлеба не хватало, и вместо него выдавали нечищеное пшено. Если выдавалась свободная минута, мама ходила в соседнее Рямово, где жили литовцы и поляки, и помогала местным по хозяйству — прибиралась, сидела с детьми, копала огороды. За это ей иногда давали немного еды.

Однажды у мамы случился второй эпилептический приступ. Помощи ждать было неоткуда. Дети очень испугались. Они забились в угол возле печки и плакали, не понимая, что происходит, пока мама наконец не пришла в себя. К счастью, всё обошлось.

После этого приступы стали повторяться регулярно. Со временем семья к ним привыкла. Да и мама сама научилась готовиться к ним заранее. Если, например, она ехала зимой в лес за дровами и чувствовала приближение приступа, то привязывала себя верёвками к саням, крепко закусывала кусок деревяшки и отключалась. Бык знал дорогу домой и сам привозил её обессиленное тело домой.

Третья ферма
В 1943 году семья Кинстлер переехала на третью ферму Рямовского совхоза. Их поселили у одной полячки, которая очень помогала семье в то непростое время. Она работала ветврачом в телятнике и за 1-2 дня до того, как очередной больной или слабый телёнок должен был отойти в мир иной, сообщала об этом маме. В назначенный день мама шла на ферму, заворачивала мёртвого телёнка в свой зипун и тайком приносила домой. Там она разделывала тушу и прятала мясо в холодный подпол. По ночам мама варила телятину и кормила детей.

В те годы мясо павшего колхозного или совхозного скота нередко становилось для людей единственным способом выжить и было в то время обычной практикой для местных жителей. Однажды зимой на третьей ферме сдох бык-производитель. Руководство совхоза, опасаясь отравления людей, облило тушу креолином — едкой и очень вонючей жидкостью — и вывезло подальше от фермы. Но даже это людей не остановило. Селяне нашли замёрзшую тушу, топорами вырубили пригодные для еды куски мяса, соскребли верхний слой, пропитанный креолином, а остальное сварили и съели.

Через два года семью Кинстлер ненадолго поселили в здании начальной школы, а затем — в одном из бараков неподалёку.

В 1947 году они переехали жить в землянку к бабушке Раймер.

Своя школа
На третьей ферме была собственная начальная школа. Когда именно она появилась — неизвестно. Учительница по фамилии Шарф жила прямо в помещении класса. В дальнем углу стояла кровать, на которой она спала вместе со своими детьми — Майей и Яковом. Во время перемен она постоянно повторяла ученикам: — Играйте, только на кровать не прыгайте!

Кроме неё, в школе преподавали также учителя по фамилии Бибиковы.

В 1945 году Нина пошла в первый класс этой школы.

Иван
Летом 1947 года на третью ферму переехала семья Майер, и их дети тоже начали учиться здесь. Иван пошёл сразу в четвёртый класс, где уже училась Нина. С тех пор они почти не расставались.

После окончания четвёртого класса, в 1948 году, Иван и Нина продолжили учёбу в средней школе на центральной усадьбе совхоза. Там же училась и старшая сестра Ивана — Амалия, которая была на год старше.

С понедельника по пятницу дети жили бесплатно у местных селян, которые о них, по мере сил, и заботились. Тогда с этим было очень просто. Нина, например, жила у продавщицы магазина - Нюры Гагариной.

В воскресенье все вместе шли пешком на центральную, а в пятницу - опять-таки пешком - назад.

По дороге Иван с Ниной постоянно дрались.

После окончания средней школы в 1951 году Нина пошла работать дояркой на третью ферму.

Иван устроился там же учётчиком — проверял стога сена.

Свадьба
Начиная с 1952 года Иван и Нина уже твёрдо решили связать свои судьбы и фактически жили одной семьёй. Официально расписаться они не могли только по одной причине — обоим ещё не исполнилось восемнадцати лет, а значит, у них не было паспортов. В мае 1953 года они наконец поженились.

Нина Эрнстовна вспоминала один забавный случай, связанный с получением паспорта и регистрацией брака. Чтобы выйти замуж за Ивана, ей нужно было оформить документы в районном центре — Венгерово. Заполняя анкету ещё на третьей ферме, Нина решила немного схитрить. Русские в Урезе называли её отца не Эрнстом, а Егором. Поэтому Нина подумала, что начальнику паспортного стола будет проще понять отчество «Егоровна». Но и это было ещё не всё. Кроме того, она «скостила» себе один годик — негоже ведь невесте быть старше жениха — и вместо 1934 года указала 1935-й.

Начальник паспортного стола юмора Нины Эрнстовны не оценил. Он хорошенько отчитал юную невесту и отправил её домой переписывать анкету. Всё бы ничего, но путь от третьей фермы до Венгерово и обратно — почти сто километров — Нина проделала на велосипеде. Причём дважды. Для сравнения: средний этап профессиональной велогонки «Тур де Франс» составляет примерно 120–130 километров.

После свадьбы молодая семья поселилась у родителей Ивана. Когда подошло время рожать первого ребёнка, Иван отвёз Нину в роддом в Усть-Ламенке. Три дня она пролежала там в ожидании дочери Валентины, однако та, судя по всему, рождаться передумала и решила немного повременить с появлением на свет.

В какой-то момент терпение Нины закончилось. Она собрала вещи, вышла из роддома и пошла домой пешком. До дома было всего-то восемнадцать–двадцать километров - рукой подать. На следующее утро, около пяти часов, Нина родила дочь Валентину. Роды принимала мордовка — старушка Бибикова, та самая местная повитуха, у которой рождались почти все дети третьей фермы.

Рождение Валентины отмечали всем селом. Да и я, честно говоря, также отмечал это событие вместе с ними. Именно велосипедный «Тур де Франс» Нины Эрнстовны до Венгерово, её пеший марш-бросок из Усть-Ламенки домой и точные расстояния, которые дети ежедневно проходили до школы на первой ферме, в итоге помогли мне практически точно определить местонахождение третьей фермы Рямовского совхоза.

26 марта 1955 года у Ивана и Нины родился сын Александр.

Отъезд

В 1955 году Яков навестил семью Готлиба. Он очень хотел снова собрать большую семью вместе и обсуждал с братом возможные варианты переезда и совместной жизни.

В начале лета 1956 года на третью ферму приехал и младший брат Готлиба — Фёдор — вместе с женой Катариной. К тому времени они уже жили в селе Пресновка Северо-Казахстанской области. Фёдор провёл грамотную «рекламную кампанию» Пресновского района и довольно быстро убедил семью Готлиба переехать.

Впрочем, долго уговаривать никого не пришлось. К тому времени большинство жителей третьей фермы уже разъехались. Многие ссыльные после отмены ограничений начали возвращаться на родину или искать новое место для жизни. Ферма постепенно пустела и фактически находилась на грани закрытия.

Фёдор предложил своему племяннику Ивану сначала приехать одному и поработать вместе с ним. Сам Фёдор трудился вулканизатором в МТМ, а во время уборки урожая садился за руль комбайна. Ивану он предложил один сезон поработать копнителем и заодно научиться управлять комбайном. Иван согласился. К началу уборочной кампании 1956 года он уехал в Пресновку к дяде. Осенью того же года Иван вернулся на третью ферму и забрал с собой Нину с детьми, а также младшего брата Готлиба, который к тому времени уже окончил семь классов средней школы.

Год спустя на Урал, в Златоуст, уехала и семья Нины Эрнстовны — мать Елена Адамовна, младшая сестра Валентина и двое детей старшей сестры Ирмы. Брат Виктор незадолго до этого был призван на срочную службу в Советскую армию. Историю семьи Кинстлер после отъезда я вынес в отдельную главу.

В мае 1958 года третью ферму покинули и последние представители семьи Майер — Готлиб и Амалия с детьми: Марией, Катариной, Ирмой и младшим сыном Андреем. Они уехали в Пресновку — в поисках новой жизни. Возвращаться сюда им уже больше не довелось.

В последующие десятилетия Рямовский совхоз, все его отделения и поселения прекратили своё существование и исчезли с лица земли.