Фёдор Яковлевич Майер и его потомки

Казахстан

Чуйская область

Ворошиловка
Летом 1959 года семья Фёдора в очередной раз сменила место жительства и переехала в село Ворошиловка Чуйской области. Скорее всего, решение переехать в более солнечный регион с тёплым климатом Фёдор принял из-за состояния здоровья — его всё чаще мучили приступы астмы.

К тому времени в Чуйской области уже жили родственники Катарины. В соседнем Новотроицке поселилась семья её старшего брата — Виллибальда Капп, приехавшего из Пресновки в начале 1958 года. Старший сын Виллибальда, Александр, вместе со своей семьёй поселился неподалёку от родителей — в колхозе имени Чкалова, в посёлке Берликустем. Вслед за Виллибальдом в Чу перебрались и младшие братья семьи Капп — Антон и Маркус со своими семьями. Они поселились в Берликустеме, в одном доме, и устроились кузнецами в колхоз имени Чкалова. Именно Антон позже уговорил Фёдора и Катарину переехать в Чуйскую область. После их приезда семья Капп вновь оказалась почти в полном составе.

На деньги, вырученные от продажи собственного дома в зерносовхозе «Джамбульский», Фёдор сразу купил в Ворошиловке дом из самана, расположенный недалеко от школы. Крыша дома была покрыта камышом. Дом был просторный: две комнаты, кухня и большая прихожая. В каждой комнате стояла отдельная печь-голландка, а на кухне — дровяная плита. Дом находился на большом участке — примерно двадцать соток. Перед домом рос небольшой фруктовый сад. За домом располагались большой огород и сарай с пристройками, где Фёдор держал птицу и пару овец.

Сразу после приезда Фёдор устроился заведующим гаража в соседний колхоз имени Чкалова, где уже работали его племянник и младшие братья жены. Катарина занималась хозяйством и воспитывала дочь.

Осенью 1959 года Мария пошла в среднюю школу в Ворошиловке, где проучилась один год.

Приезд братьев Фёдора
В начале 1960 года к Фёдору приехала семья его старшего брата — Якова. Несколько недель Яков и Мелита жили у Фёдора, после чего купили небольшой дом в южной части города Чу — возле строящегося сахарного завода, в частном секторе посёлка Зелёный, прямо у канала. В июле того же года они забрали из Балхаша сестру Мелиты — Фриду с детьми.

Ещё через некоторое время, в июле 1960 года, в Чу приехала большая семья родного брата Фёдора — Ивана. Одну из дочерей Ивана, Фриду, Яков и Мелита взяли к себе. Остальную семью временно приютил у себя Фёдор. Сразу после приезда Иван, по протекции брата, устроился бухгалтером в колхоз имени Чкалова, расположенный в селе Берликустем, примерно в одиннадцати километрах южнее Ворошиловки. Некоторое время братья добирались на работу вместе — на мотоцикле Фёдора. Через месяц семье Ивана выделили дом от колхоза в Берликустеме.

Посёлок Берликустем
После переезда Ивана Фёдор продал свой дом в Ворошиловке, купил небольшой дом по соседству с братом в Берликустеме и вместе с семьёй переехал туда.

В это время Мария находилась в летнем пионерском лагере. О том, что родители успели продать дом и переехать в другое село, её никто не предупредил. Когда летняя смена закончилась, детей привезли автобусом обратно в Ворошиловку. Мария, ничего не подозревая, пошла домой. Нетрудно представить состояние ребёнка, который пришёл к своему дому и увидел там совершенно чужих людей, сообщивших, что родители здесь больше не живут. Конечно, Фёдор и Катарина заранее попросили новых хозяев сообщить им, когда дочь вернётся из лагеря. Но сама Мария об этом не знала. Через несколько часов приехали родители и увезли ещё не пришедшую в себя дочку в новый дом. Моя мама помнит эту историю до сих пор.

В сентябре 1960 года младшие дети Ивана пошли в начальную школу в Берликустеме. Поскольку сельская школа давала только четырёхлетнее образование, Марию Фёдоровну и её двоюродного брата Виктора определили в среднюю школу соседнего колхоза «Новый Путь» — сегодня это село Жанажол, расположенное примерно в пяти километрах южнее. Там они вместе пошли в шестой класс. Через пару месяцев Фёдор определил Марию в школу-интернат в Новотроицке, где она жила и училась.

К этому времени Яков, Иван и Фёдор уже почти уговорили своего брата Готтлиба переехать к ним в Чу. Однако летом 1961 года произошло непредвиденное.

На работе у Фёдора возник серьёзный конфликт с несколькими водителями-казахами из-за ненадлежащего и нецелевого использования техники, за которую он отвечал. Фёдор был человеком жёстким и принципиальным, а часть водителей имела криминальное прошлое. Постепенно ситуация стала настолько серьёзной, что конфликт вышел далеко за рамки обычных рабочих споров. Опасаясь за свою жизнь, Фёдор был вынужден срочно покинуть Берликустем и вернуться в Пресновский район. Уладить конфликт так и не удалось. Через несколько месяцев Катарина продала дом и вместе с дочерью уехала к мужу.

Пресновский район

Мирное
Летом 1961 года Фёдор вернулся в Пресновский район и первое время поселился в Мирном у своей родной племянницы Екатерины — дочери Анди.

Сразу после приезда он устроился на работу в МПК (передвижную механизированную колонну) и получил от работодателя небольшую комнату, куда вскоре приехали Катарина с дочерью. Осенью 1961 года Мария пошла в седьмой класс Мирнинской средней школы. В 1962 году Фёдор устроился в местную МТМ (машинно-тракторную мастерскую) на должность жестянщика и медника. Параллельно он подрабатывал техническим персоналом в средней школе.

В том же году где-то в соседнем селе Фёдор недорого купил хороший дом из тёсаных брёвен. Там же он нашёл местных мастеров, которые сделали подробный план дома, пронумеровали брёвна и остальные элементы конструкции, нанесли всё на схему, а затем полностью разобрали дом. Знакомые водители перевезли разобранный дом в Мирное. После этого Фёдор нанял в соседнем селе Аимжане трёх плотников, которые собрали дом заново — уже на участке, полученном им от совхоза. Участок находился на самой окраине Северной улицы, проходившей севернее улицы Горького. Дальше за домом вдоль дороги находились только болото, утятник, базы, маслозавод и зерновые склады. Во время сборки дома Катарина с дочерью собирали на болоте мох и укладывали его между брёвнами в качестве утеплителя. На внутренние стены Фёдор набил дранку — деревянные остатки от распила брёвен, после чего заштукатурил стены глиной и побелил. Крышу покрыли шифером.

В доме было две комнаты, кухня и большая прихожая с кладовой. Именно в этом доме у Марии впервые в жизни появилась собственная комната. Мария была счастлива.

Мария Фёдоровна
В 1963 году Мария окончила восьмилетнюю школу. После этого она пошла работать в Пресновский совхоз — сначала утятницей, затем маляром-штукатуром, а позже кочегаром вместе со своей закадычной подругой Марией Вайнбергер. И всё это - за год. На входе в утятник висел огромный плакат с лозунгом:

«Учиться, учиться и ещё раз учиться! — В. И. Ленин».

Уже через месяц работы юная Мария начала догадываться, что Ленин был не таким уж и глупым дядькой.

Чтобы продолжить обучение, Мария экстерном окончила восьмой класс и успешно сдала выпускные экзамены. В том же 1963 году она поступила на плановое отделение учётно-экономического техникума в Петропавловске. Через год туда же поступила и её подруга Мария Вайнбергер. Девушки вместе учились и снимали комнату в Петропавловске на время учёбы. Однако связывали их не только дружба и учёба. Один из старших братьев Марии Вайнбергер — Владимир Готфридович — уже давно обратил внимание на юную Марию.

Стоит сразу сказать, что такие определения как «спокойная», «усидчивая» и «скромная» — были совсем не про неё. Мария вполне могла на улице аргументированно отстоять свою жизненную позицию перед противником, заметно превосходившим её по силе и весу, что, конечно, вызывало повышенный интерес у представителей противоположного пола. Однако настоящее уважение среди местных мальчишек она заслужила после того, как однажды серьёзно «ударилась в криминал» — угнала у собственного отца мотоцикл и целый день гоняла на нём по округе. На тот момент ей было всего пятнадцать лет.

Владимир Готфридович
В 1963 году Владимир начал серьёзно ухаживать за Марией. Он был старше её на три с половиной года.

Осенью того же года Владимира призвали на три года в ряды Советской Армии. Практически каждую неделю он писал Марии письма, подробно сообщая о глубине своих чувств. Судя по рассказам мамы, делал он это настолько убедительно, что Наполеон в своих письмах к Жозефине «даже рядом не валялся». В сентябре 1966 года Владимир вернулся из армии и сразу предложил своей возлюбленной руку и сердце. Мария без колебаний приняла и конечность и oрган.

Однако показывать жениха родителям она сразу не решилась и сначала устроила "обкатала" смотрины на семье своего двоюродного брата — Ивана Готлибовича и его жены Нины Эрнстовны. Те со всей ответственностью проверили кандидата, дали положительное заключение и одобрили переход к следующему этапу. Фёдор и Катарина также хорошо отнеслись к Владимиру и дали согласие на свадьбу.

11 января 1967 года, как раз на старый Новый год, Владимир и Мария сыграли свадьбу в доме Владимира, где молодая семья и поселилась. Со стороны невесты на свадьбе присутствовали большая семья её родного дяди Готлиба Яковлевича и семья двоюродного брата Ивана Готлибовича из Пресновки, а также семья двоюродного брата Андрея Андреевича из Уткино.

О предках, семье и жизни Владимира Готфридовича Вайнбергер можно прочитать здесь.

Мария Фёдоровна Вайнбергер

С этого момента Мария Фёдоровна окончательно взяла бразды правления своей семьёй и семьёй своих родителей в собственные руки. Поэтому дальнейшая история нашей семьи будет вестись уже от её лица. Я же в своём повествовании иногда буду перескакивать на привычные мне «мама», «папа», «дед» и «бабушка».

Пресновка - Островский совхоз
В мае 1967 года мама успешно окончила экономический факультет Петропавловского учётно-экономического техникума, получила диплом экономиста и уже в августе получила направление на работу в соседний Островский совхоз на должность бухгалтера. Первые два отделения Островского совхоза — Центральное и Ново-Михайловка — находились непосредственно в Пресновке. Ещё два отделения, Островка и Казанка, располагались неподалёку.

Думали недолго, тем более что в Ново-Михайловке Марии от совхоза выделили трёхкомнатную квартиру. Директор Островского совхоза — Лобода — сразу предложил отцу должность слесаря по ремонту пусковых двигателей в МТМ центрального отделения. На тот момент отец работал у своего отца в Мирнинском МТМ Пресновского совхоза слесарем по ремонту карбюраторов. Надо сказать, что проблем с работой у отца не было никогда и нигде. Первый год мама работала в Ново-Михайловке, а позже перешла бухгалтером в Пресновский МТМ, где трудилась уже вместе с отцом.

В ноябре 1967 года в Пресновском роддоме родился мой старший брат — Владимир.

В сентябре 1969 года там же появилась на свет и моя старшая сестра — Эльза.

В своём деревянном доме на окраине Мирного дед с бабушкой прожили до 1965 года. Затем дед продал этот дом и купил небольшой домик с участком в Мирном, прямо напротив дома родителей отца — Готлиба и Софии — на улице Мира.

Летом 1967 года дед с бабушкой продали и этот домик и переехали поближе к дочери — в Пресновку, где сняли небольшую двухкомнатную квартиру. Сразу после переезда дед устроился на работу в Островский совхоз медником и вулканизатором. Бабушка занималась домашним хозяйством и помогала с внуком.

В 1968 году они переехали в дом, где жила семья дочери. Дом был двухквартирным. Держать крупный домашний скот дед с бабушкой уже не могли — здоровье заметно ухудшалось. Однако птицу и кроликов они продолжали держать постоянно. У бабушки были серьёзные проблемы с ногами, а дед всё сильнее мучился приступами астмы. Со временем он уже не мог даже водить личный транспорт. Всем необходимым их снабжали дочь и племянники — Иван Готлибович, Иван Иванович и Андрей Андреевич, которые очень любили своего дядю.

Новорыбинка- колхоз Победа
В 1970 году родителей «сосватал» председатель колхоза «Победа» Карпенко, после чего семья переехала в первое отделение и административный центр колхоза — село Новорыбинка. Мама работала в Новорыбинке бухгалтером. Отец там же трудился регулировщиком топливной аппаратуры. Батя позже вспоминал, что рабочих рук в колхозе тогда постоянно не хватало. Поэтому, когда начинались пахота или уборочная, он нередко пересаживался с ремонтной работы за трактор или комбайн и помогал колхозникам второго отделения — Миролюбово.

Председатель колхоза выделил молодой семье новый дом с участком в пятнадцать соток. Дом был настолько новым, что к моменту их приезда фактически стоял только каркас — строительство ещё не было завершено. Поэтому первое время молодая семья с двумя детьми жила в доме двоюродного брата отца — Фёдора. В течение следующих трёх-четырёх месяцев родители самостоятельно достраивали дом, после чего наконец переселились в него. На покупку дома колхоз выделил семье ссуду, которую родители выплачивали почти четыре года.

Мамина карьера - сознаю, каюсь
Сразу после переезда в новый дом в Новорыбинке мама получила направление от колхоза и поступила на заочное отделение факультета «Экономика и планирование сельского хозяйства» Целиноградского сельскохозяйственного института. Проучилась она там три года и успешно сдавала все экзамены. Однако закончить институт и стать дипломированным специалистом маме было не суждено.

В апреле 1974 года родился я. Можно сказать, что именно я загубил мамину карьеру. Сознаю, каюсь.

Через три месяца после моего рождения, в июле 1974 года, родители продали дом и хозяйство в Новорыбинке. Мама, взяв в одну руку чемодан, а в другую меня, отправилась к родственникам в поисках лучшей жизни. К тому времени практически вся семья родного брата деда — Готлиба Яковлевича Майера — уже покинула Пресновку и перебралась в Душанбе, столицу Таджикской ССР.

Отец после увольнения был обязан ещё три месяца отработать в колхозе. Всё это время он жил в Новорыбинке у своего двоюродного брата Володи.

Брата и сестру тем временем дед с бабушкой забрали к себе в Пресновку — фактически в качестве своеобразных «заложников», чтобы мама даже не думала «замести следы». :-)

Дед с бабушкой

Фёдор и Волков
После отъезда семьи дочери в Новорыбинку дед решил остаться в Пресновке. В 1970 году он купил небольшой домик с участком возле озера, на Социалистической улице. Дом был хорошим, однако имел один серьёзный изъян — в соседнем доме жил бывший комендант НКВД Волков.

Об этом Волкове мне рассказывали мои дяди — Давыд Готфридович, Иван Иванович и Андрей Андреевич. И никто из них не смог вспомнить ничего такого, что хоть как-то положительно характеризовало бы этого человека. Ко всем без исключения спецпоселенцам Волков относился надменно и высокомерно. Человек он был грубый, вспыльчивый и несдержанный. Чуть что — сразу хватался за пистолет, размахивал им и грозился «перебить всех врагов народа», включая тех, перед чьими лицами в тот момент махал оружием. В общем, люди его побаивались и старались по возможности обходить стороной. После переезда в новый дом дед выяснил, что у этого «изъяна» была ещё одна проблема.

В доме была кухня с единственным окном, выходившим на участок Волкова. Ещё при прежнем хозяине Волков решил построить напротив этого окна сарай. Причём поставил его так, что строение полностью находилось на соседском участке и своей задней стеной практически перекрывало кухонное окно. Войти в сарай можно было только со стороны участка самого Волкова.

Прежний хозяин дома спорить с Волковым не решился и просто смирился с ситуацией. Дед смиряться отказался. Несколько раз он по-хорошему просил Волкова убрать сарай со своего участка, однако тот полностью игнорировал все просьбы. Тогда дед подал на него в суд. Суд встал на сторону деда и обязал Волкова убрать сарай в установленный срок. Однако решение суда Волков просто проигнорировал.

В конце концов терпение деда лопнуло. В один прекрасный день, пока Волкова не было дома, дед аккуратно разобрал сарай и сложил все доски вместе с содержимым уже на участке самого Волкова. Вернувшись домой, Волков был вне себя от ярости. Он долго кричал, угрожал деду страшной расплатой, однако в итоге сделать ничего так и не смог. К тому времени у Волкова уже давно выпали зубы.

Вот в такой своеобразной и довольно изящной форме дед, кажется, всё-таки сумел отомстить всему НКВД — в лице Волкова — за все лишения и невзгоды, которые были причинены ему и его большой семье ещё с начала 1920-х годов.

Иван Иваныч - забота о семье дяди Феди
В доме у озера дед с бабушкой прожили около двух лет. Затем двоюродный племянник деда — Иван Иванович Майер — сделал своему дяде предложение, от которого тот не смог отказаться. В 1971 году Иван Иванович купил у родного брата своей жены Фриды Нефф дом на улице Советской, 23, куда и переехал вместе со всей своей семьёй. В соседнем доме жили родители Фриды, которых её брат также забрал с собой при переезде семьи в Новорыбинку. Освободившийся дом предложили купить дяде Феде.

Сам домик был небольшим деревянным строением, состоявшим всего из комнаты и кухни. Однако главной его достопримечательностью было красивое деревянное резное крыльцо тонкой работы. Именно благодаря этому крыльцу дом сразу бросался в глаза прохожим и хорошо запоминался. Дом стоял на участке примерно в пятнадцать соток. Само строение располагалось немного правее и практически граничило с домом Ивана Ивановича. Забора между участками не было. Слева находился вход на участок. За домом располагались хозяйственные постройки — сарай и птичник. Дед с бабушкой держали уток, кур и кроликов. Уток и кур дед с бабушкой забивали сами. Кроликов забивал либо наш батя, либо Иван Иванович. На участке рос небольшой фруктовый сад — яблони и вишни, — а также был огород. Именно на участке этого дома произошла одна история, о которой я расскажу в самом конце главы, в сноске «P.S.».

В 1972 году, по протекции своего племянника Ивана Готлибовича, дед перешёл на новое место работы — в Пресновское ДЭУ (дорожно-эксплуатационное управление), где проработал вулканизатором и аккумуляторщиком до осени 1975 года. До этого он уже успел некоторое время поработать на электростанции, а также в Рабкопе — рабочем кооперативе, снабжавшем район промышленными товарами, — где трудился автослесарем и токарем. Каждый день на работу и с работы деда возил Иван Иванович, который также работал в Пресновском ДЭУ водителем автобуса. Устроиться туда ему помог всё тот же Иван Готлибович.

После того как весной 1974 года родители продали дом, мама вместе со мной уехала в Таджикистан. Отец остался в Новорыбинке у своего двоюродного брата, а брата и сестру дед с бабушкой забрали к себе в Пресновку. Забота о внуках в основном легла на бабушку.

Таджикистан

Душанбе

Летом 1974 года молодая, обаятельная и очень перспективная женщина с чемоданом в одной руке и трёхмесячным младенцем в другой ступила на благодатную землю древних ариев в поисках лучшей жизни. Решающую роль в том, что мама вообще решилась на этот шаг, сыграла Нина Эрнстовна.

Варзоб-ГЭС
Семья двоюродного брата мамы — Ивана Готлибовича и Нины Эрнстовны Майер — переехала из Пресновки в Душанбе годом раньше. Практически сразу после приезда Иван купил в посёлке Варзоб-ГЭС небольшой дом с большим участком у подножия искусственного водоёма, который местные жители называли просто Варзобским озером. Озеро использовалось как место отдыха горожан. Дорога, ведущая от посёлка к озеру, заканчивалась насыпной дамбой с широкой бетонной лестницей посередине. Дом дяди Вани был первым слева от этой лестницы (смотри карты 1–2). Именно в этом доме мы с мамой и поселились на первое время, прожив там больше года.

В январе 1975 года мама устроилась экономистом на турбазу «Варзоб». Через полгода Министерство по туризму, которому подчинялась турбаза, «сосватало» её на должность бухгалтера.

В октябре 1974 года в Душанбе приехали отец с братом. Они также поселились у дяди Вани и тёти Нины. Нашей семье выделили зал. Сразу после приезда отца наш дядя — Артур Генкельман, работавший в столярном цехе предприятия «Таджикстройремонт», помог ему устроиться на работу на своё предприятие. В 1977 году предприятие переименовали в РСУ МПСМ — ремонтно-строительное управление. Столярный цех и цех по ремонту землеройной техники находились на Верхнем цементном заводе — прямо напротив главного управления предприятия. Отец получил должность слесаря в цехе по ремонту землеройной техники, где уже через год стал бригадиром.

Сам столярный цех был небольшим — всего шесть-восемь человек. Коллеги из других подразделений РСУ ласково называли работников цеха «сучкогрызами». Дядя Артур был бригадиром и находился в очень хороших отношениях с начальником цеха — Борисом Майером. Родственником он нам не приходился.

Борис Майер родился на Украине и после войны был выслан в Таджикистан. О его чувстве юмора и житейской мудрости среди работников ходили легенды. Одна из них рассказывала о том, как его пытались принять в ряды Коммунистической партии:

Местное партийное руководство постоянно работало с перспективными кадрами, расширяя ряды КПСС.
Однажды добрались и до Бориса:
— Борис, мужик ты нормальный, работник хороший. Не пора ли тебе вступить в партию и пойти на повышение?
На что Борис Майер, широко улыбаясь, ответил:
— Спасибо за предложение, но вступать в КП я не хочу. А в СС я уже был!
После этого все присутствующие ещё долго смеялись.
А вот о том, была ли это действительно шутка — история умалчивает. :-)

В феврале 1975 года дядя Артур и Борис Майер выбили для нашей семьи комнату в общежитии, находившемся прямо за забором столярного цеха, чуть выше — на горе. Туда наша большая семья и переехала. Больше всех этому переезду радовался мой брат. Теперь ему не нужно было ходить в круглосуточный детский сад, и он наконец мог жить вместе с мамой и папой.

Наш первый дом

Общежитие
Хотелось бы сказать пару слов о доме, в котором прошло моё детство.

Северная часть Душанбе начиналась там, где речка Варзоб выходила из ущелья. С обеих сторон её как будто сдавливали два горных массива, мало пригодных для какой-либо нормальной жизни. Поэтому практически вся жизнь в этом районе была сосредоточена вдоль реки Варзоб и её притоков.

Ситуация изменилась в начале 1930-х годов, когда было принято решение построить на левом берегу цементный завод и провести канал Варзобской ГЭС. Горный массив на этой стороне реки был более пологим и лучше подходил для создания промышленной инфраструктуры. В результате весь промышленный и жилой район цементного завода оказался расположен прямо на склоне горы. В самой верхней его части находились столярный цех и СМУ-5, где работали дядя Артур и мой отец. Оба цеха располагались на одной территории — прямо напротив управления цементного завода — и были отделены от внешнего мира высоким забором из железобетонных блоков с характерными кеглеобразными отверстиями в верхней части. Справа от территории предприятия вдоль забора шла небольшая глиняная дорога ограниченной проходимости. Она поднималась вверх по склону и заканчивалась въездом на участок нашего дома-общежития. Это была самая верхняя точка всего цемзавода (смотри карты 1, 3) .

Наш дом стоял на самой известной улице страны — улице Ленина, под номером 204. В те годы такие улицы были неотъемлемой частью любого советского города. Обычно они считались главными: самыми широкими, самыми протяжёнными, ведущими к центру и завершающимися одноимённой площадью. Улица Ленина в нашем городе полностью соответствовала этому негласному правилу. Вот только номер нашего дома особого оптимизма не внушал. До центра было далековато, и красота с величием главной городской улицы заканчивались где-то в районе сотого дома. Дальше начиналась совсем другая улица Ленина — на отшибе, где стоял наш дом и где всё было гораздо скромнее и проще.

Сам дом представлял собой небольшое бетонное строение с шиферной крышей, стоявшее словно в небольшой ложбине на склоне горы. С трёх сторон его окружали только горы. С четвёртой стороны находился бетонный забор столярного цеха с большой дырой в одном из блоков, через которую пролегал кратчайший путь «в цивилизацию». Соседей у нас не было. В доме было три отдельные комнаты, маленькая кухня, общий коридор и веранда. Кухня почти не использовалась по назначению. Войти в дом можно было только через веранду, где стояла трёхконфорочная газовая плита и готовилась еда для всех обитателей дома. Перед верандой находился небольшой дворик с навесом из виноградника. Вокруг росли фруктовые деревья — вишни, яблони и персики. Дом был подключён к центральной электросети. Во дворе стояла водяная колонка.

На первое время нашей семье выделили небольшую комнату справа по коридору. Остальные помещения занимали семьи дяди Павлика Гипфнера и дяди Коли Дубка. Самая большая комната — зал, находившийся прямо по коридору, — принадлежала семье дяди Павлика. Дядя Коля с семьёй жил в маленькой комнате слева, а также пользовался кухонькой. После отъезда семьи дяди Коли Дубка в 1976 году их маленькая комната перешла нашей семье. Позже туда переехали дед с бабушкой. Со временем все старые жильцы, а также дед с бабушкой выехали. В дом поселилась новая семья - тётя Катя Штельма с двумя детьми — Сашей и Таней — и своим гражданским мужем дядей Виталиком Писаревым, за которого она позже вышла замуж. Таким образом, начиная с 1977 года, в доме постоянно жили только две семьи.

Своё хозяйство
Батя с мамой не стали вести себя как «транзитные пассажиры» и сразу активно занялись благоустройством нашего нового дома. Они расширили садовые площадки вокруг дома, посадили новые фруктовые деревья и разбили огороды. Со временем у нас росла практически вся флора, которую можно было встретить на местных базарчиках: фрукты, овощи, зелень, виноград, ягоды.

Единственной серьёзной проблемой для нашего сада был северный ветер, приносивший мельчайшую цементную пыль высочайшего качества, производимую тремя огромными трубами нового цементного завода. Этот цемент тончайшей серой плёнкой покрывал абсолютно всё вокруг.

Пару раз в неделю батя брал шланг и тщательно поливал водой двор, деревья и растения, однако помогало это не особенно сильно. Мы буквально постоянно дышали и питались цементом, поскольку наш родной цемзавод работал в три смены и бесперебойно снабжал своей продукцией всю округу. Можно даже сказать, что железобетонный характер большинства цемзаводских ребят закалялся ещё в детстве — причём как в переносном, так и в самом прямом смысле этого слова. Нас ковидом особо не испугаешь.

Слева от дома батя пристроил летнюю кухню, служившую одновременно и спальным помещением. В промежутке между домом и новой кухней он соорудил небольшой сарайчик для хозяйственного инвентаря. Там же они с братом построили клетки и занялись разведением кроликов. За летней кухней родители возвели небольшой птичник, где держали кур и уток.

На участок, соединявший дом с дорогой, дядя Павлик на своём КрАЗе привёз несколько машин земли. Знакомый отца затем выровнял и утрамбовал всё бульдозером. На этом новом участке батя построил загон и сарай для откорма свиней. Основная забота о поросятах легла на моего брата, поскольку родители постоянно работали. В тот период ему было примерно от десяти до четырнадцати лет. Он убирался в хлеву, носил воду и каждый день приносил из заводской столовой по два полных ведра помоев. В жаркое время года батя с братом устраивали поросятам настоящий велнес: поливали их из шланга холодной водой, доводя животных практически до состояния свинячьей нирваны.

Дед с бабушкой

Общежитие
В феврале 1976 года к родителям в гости приехали дед с бабушкой и привезли с собой нашу сестру. Погостив у нас около недели, они вернулись в Пресновку, где продали свой дом вместе с имуществом. Уже осенью 1976 года дед с бабушкой окончательно переехали в Душанбе на постоянное место жительства. К тому времени наша семья получила в общежитии ещё одну небольшую комнату — слева по коридору. Туда они и заселились.

Незадолго до отъезда из Пресновки дед оформил досрочную пенсию по состоянию здоровья — с шестидесяти лет. И надо сказать, основания для этого действительно были серьёзные. Астма у деда прогрессировала и с каждым годом переносилась всё тяжелее. Однако после переезда в Душанбе ему стало заметно лучше. Тёплый климат, а также поездки по республиканским и союзным курортам сделали своё дело. Дед даже сумел какое-то время поработать вместе с отцом в РСУ вулканизатором.

Бабушка, к сожалению, устроиться на работу уже не могла. Одной из причин было очень слабое знание русского языка. Но главной проблемой оставались ноги. Ещё в начале 1940-х годов, в Северном Казахстане, бабушка сильно отморозила ноги. С тех пор её постоянно мучили боли и тяжёлое варикозное расширение вен. Из-за этого она уже не могла полноценно заниматься домашним хозяйством или устроиться на постоянную работу. Начиная ещё с конца 1940-х годов бабушка в основном хлопотала по дому, воспитывала дочь, а позже помогала растить старших внуков.

И родителям, и деду с бабушкой было совершенно понятно, что жизнь в общежитии — решение временное. Рано или поздно нам всё равно пришлось бы съехать. Отец встал на очередь на получение государственной квартиры от предприятия и имел довольно хорошие шансы со временем получить жильё для нашей семьи. У деда же таких перспектив практически не было. Оставался только один вариант — покупка кооперативной квартиры. В то время однокомнатная кооперативная квартира в Душанбе стоила примерно от 3500 до 4000 рублей. Пенсия у деда составляла около 60–70 рублей в месяц. Бабушка не получала ничего. На семейном совете решили покупать квартиру «в складчину». Часть денег у деда осталась после продажи дома в Пресновке. Ещё немного сумели накопить родители. Недостающую сумму решили брать в кредит, который позже выплачивали мама вместе с дедом.

Своя квартира
Весной 1978 года дед с бабушкой наконец стали счастливыми обладателями собственной однокомнатной квартиры, площадью в 16 квадратных метров по адресу улица 50 лет Таджикистана, дом не помню, квартира № 33 (смотри карты 1, 6). По сегодняшним меркам квартира была совсем крохотной. Но дед с бабушкой были по-настоящему счастливы. Впервые в жизни у них появилась собственная городская квартира с центральным отоплением, электричеством и всеми коммунальными удобствами.

Поскольку дорога от новой квартиры деда до работы в РСУ занимала почти два часа в одну сторону, продолжать ездить туда каждый день стало слишком тяжело. В итоге дед был вынужден уволиться. Чтобы как-то сводить концы с концами, он вспомнил ремесло, которому ещё в детстве обучил его отец, — переплёт книг. Мастерской стал небольшой балкончик квартиры, который дед предварительно застеклил. Хороших переплётчиков в Душанбе тогда катастрофически не хватало, поэтому дед довольно быстро оказался востребованным специалистом. Со временем он начал выполнять заказы для Политехнического института, городской библиотеки и школы № 24.

Практически каждые выходные брат ездил к деду с бабушкой: закупал продукты, помогал убираться и работал вместе с дедом в его маленькой переплётной мастерской. Постепенно дед обучил брата всему, что умел сам.

Модер - последние годы
Когда мне было пять лет, я сильно обварил ногу и какое-то время не мог ходить в садик. Оставить меня дома было не с кем, поэтому мама отвезла меня на пару месяцев к деду с бабушкой.

Именно в этот период у меня сохранились самые яркие воспоминания о бабушке. Дед довольно хорошо говорил по-русски. Язык он выучил ещё в Трудармии, а позже самостоятельно научился читать и писать. Бабушка же русским почти не владела, а я, соответственно, практически не говорил по-немецки. Из-за этого полноценно разговаривать мы не могли, и большую часть времени я общался с дедом. Но сама бабушка осталась в моей памяти какой-то огромной вселенной, наполненной любовью, заботой и теплом, которые я тогда ещё не мог до конца осознать. Она постоянно обнимала и целовала меня, меняла повязки на ноге, выходила со мной гулять во двор, а также жарила вкуснейшие кребли (типа хворост, только лучше) и пирожки (с ливером, картошкой, капустой и яйцами), которые я очень любил. Бабушкины пирожки в семье называли «лаптями» из-за их внушительных размеров. Одного такого пирожка мне спокойно хватало на два дня. :-)

Дед делился со мной невероятно дефицитной в те времена сгущёнкой. Ну как делился… Открывал банку, аккуратно клал себе одну маленькую ложечку в чай, а затем отдавал мне всю банку вместе с ложкой и, слегка улыбаясь левым уголком рта, говорил:

— Вот, Эдуард, ешь сколько хочешь.

Что тут скажешь… Несмотря на возраст и жизненный опыт, человеком дед оставался удивительно доверчивым и наивным. По моим самым скромным подсчётам, с каждой банки сгущёнки ему в среднем доставалась примерно одна ложка.

Чтобы мне не было скучно, дед постепенно начал приобщать меня к переплётному делу. Мне понравилось, и со временем я тоже начал понемногу осваивать ремесло переплётчика.

К сожалению, болезнь бабушки постоянно прогрессировала. В 1980 году у неё развился атеросклероз, началась гангрена ноги, и врачи были вынуждены провести срочную ампутацию выше колена. Дед специально заказал для бабушки протез и самостоятельно подгонял его под неё, однако нормально ходить она уже не смогла. На улицу бабушка выходила только с помощью двух костылей, при постоянной поддержке деда и моего брата.

Через кооператив дед сумел найти другую квартиру — на первом этаже, что для бабушки было жизненно важно. Доплатив тысячу рублей, дед с бабушкой переехали в более просторную и уютную однокомнатную квартиру на улице 50 лет Таджикистана (дом 43, квартира 58), прямо на берегу речки Душанбинки (смотри карты 1, 6).

В квартире были: отдельная кухня, отдельный санузел с ванной, большой балкон с подвалом и даже маленький огородик перед балконом.

В 1984 году из-за атеросклероза и гангрены бабушке ампутировали и вторую ногу — также выше колена. Несмотря на все попытки деда и брата поставить её на два протеза, ходить самостоятельно она уже не смогла. Тогда бабушке купили инвалидную коляску, на которой она могла передвигаться по квартире. Дед с братом соорудили самодельный пандус на лестничной площадке первого этажа и регулярно вывозили бабушку гулять. Брат как минимум раз в неделю приезжал к деду с бабушкой: убирался, закупал продукты, помогал по дому и ухаживал за бабушкой.

Летом 1986 года, 23 июля, бабушка умерла от генерализованного атеросклероза. Так получилось, что её любимый внук в это время находился в Мурманской области, где в составе студенческого стройотряда медицинского института строил железную дорогу для нужд нашей огромной родины.

Бабушку хоронили без него.

Наша семья

Общежитие цемзавода - семья в сборе
В феврале 1976 года к родителям в гости приехали дед с бабушкой и привезли нашу сестру. С этого момента наша семья наконец собралась полностью. Однако не всё было так хорошо. Сестра заболела тяжёлой формой гепатита. Врачи посоветовали маме срочно брать путёвку и ехать в Трускавец — в один из водолечебных санаториев. Через полтора месяца мама вернулась назад уже со здоровым ребёнком.

Ближайшая русская школа с полным средним образованием — школа № 44 — находилась в жилом массиве возле парка Айни. Именно туда мама и собиралась отдать моего брата в первый класс. Однако мама «проспала» остановку «Парк Айни» и вышла с братом на следующей — «Водонасосная станция», где находилась таджикская школа № 12. Именно туда в тот момент набирали один полурусский экспериментальный класс. Через полтора года, когда брат стал говорить по-таджикски лучше, чем по-русски, мама заподозрила неладное. Поняв, что произошла ошибка и эксперимент не удался, она быстро перевела брата в 44-ю школу (смотри карты 1, 4).

С сестрой, кстати, всё обошлось — годом позже вышли там, где надо — и она стала счастливой первоклашкой средней школы № 44.

Наше общежитие стояло довольно обособленно, поэтому постоянных друзей поблизости у них практически не было. Зато в радиусе примерно двадцати километров у брата и сестры было огромное количество друзей, знакомых и родственников.

Сестра часто после школы оставалась у своих подруг-одноклассниц и возвращалась домой уже ближе к вечеру — как раз перед приходом родителей с работы. Брат регулярно навещал родственников в Варзоб-ГЭСе. Кроме того, у него было много друзей на парке Айни и Верхнем посёлке. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как он всё успевал. Он каждый день ходил в школу, помогал родителям по хозяйству, присматривал за мной и сестрой и при этом ещё умудрялся жить какой-то собственной подростковой жизнью.

Мой собственный ареал обитания тоже был довольно широк. В свободное от садика, а позже и школы время я проводил в горах, на территории РСУ или на цементном заводе. Если возникало желание, я мог совершенно спокойно сесть на автобус и поехать либо в сторону города, либо к родственникам в Варзоб-ГЭС.

В 1981 году я пошёл в 44-ю среднюю школу, где следующие четыре года учился под чутким и неусыпным надзором своего старшего брата. А уже через год отец получил от предприятия новую трёхкомнатную квартиру. Для нашей семьи это было огромное событие.

Новая квартира

Город Душанбе в архитектурном плане никогда не был полностью однородным. После войны город стремительно разрастался и постепенно поглощал уже существовавшие небольшие посёлки и кишлаки. Рядом со старыми одноэтажными кварталами вырастали современные микрорайоны с многоэтажками. Со временем старые кишлаки сносили, а на их месте появлялись новые жилые массивы.

Не стал исключением и 12-й микрорайон, построенный на территории бывшего кишлака между Дворцом профсоюзов и цирком. По замыслу проектировщиков, если смотреть сверху, микрорайон должен был напоминать цветок, а наш дом являлся частью одного из его лепестков. По крайней мере, именно так рассказывала мне соседка, работавшая в проектном бюро, приложившем руку к созданию нашего района.

Я много раз рассматривал спутниковые снимки 12-го микрорайона, пытаясь обнаружить этот самый цветок. Но, к сожалению, до сих пор не нашёл ни цветка, ни лепестков, ни даже чего-то отдалённо ботанического. Максимум, на что хватило моей фантазии, — это сапожные ножницы. И это ещё довольно удачная версия моей фантазии. :-) Видимо, флорист из меня так себе (смотри карты 1, 5).

Наш «лепесток» имел следующий адрес: Проспект Профсоюзов, дом 136/6, квартира 43. Квартира находилась на четвёртом этаже четвёртого подъезда большого шестидесятиквартирного дома. Дом заселяли одним из первых в микрорайоне, поэтому на тот момент дороги, магазины и большая часть инфраструктуры существовали в основном только на бумаге. Однако со временем район достроили, дороги провели и инфраструктуру наладили.

Наша новая квартира казалась нам тогда практически дворцом. Это была благоустроенная трёхкомнатная квартира площадью около 36 квадратных метров с проходной кухней, отдельной ванной, отдельным туалетом и открытым балконом. Правда, ванная была маленькой, а туалет — очень маленьким. Но это уже были детали. Главное — они были отдельными. После общежития разница ощущалась колоссальная - центральное отопление, горячая вода, телевидение, электричество в каждой комнате, отдельный почтовый ящик, магазин, общественный транспорт и т.д. Для нас это был совершенно другой уровень жизни.

Через три года прямо напротив нашего дома открылась новая 90-я средняя школа, куда меня перевели в пятый класс.

Брат с сестрой остались в 44-й школе, которую позже успешно окончили.

Последние годы в Душанбе

Брат
После окончания школы брат поступил в медицинский институт на педиатрический факультет и успешно окончил два курса. Однако уже летом 1987 года его призвали в ряды Советской Армии, несмотря на то, что студентов-медиков до этого обычно не забирали. Их призыв стал первым подобным случаем.

Первые полгода службы брат провёл в учебной части ракетных войск на Украине — в городе Богодухове. Вместе с братом служили два его земляка и закадычных друга, с которыми он поддерживает связь до сих пор, — Олег и Баха. Самое интересное, что распределили их по воинским частям согласно какой-то совершенно загадочной военной логике:

• Баха, таджик — в Чехословакию;
• Олег, русский — в ГДР;
• брат, немец — в Нахичеванскую автономию.

Советская армейская система умела удивлять. :-)

Брат уезжал первым. Его направили в ракетный полк, стоявший прямо на берегу речки Аракс, разделявшей Армению и Иран. В то время конфликт между Арменией и Азербайджаном уже стремительно набирал обороты.

Перед самым его отъездом на плац вышли проститься Олег с Бахой. У Олега при себе было всего двадцать пять рублей. Десять из них он молча засунул брату в карман гимнастёрки, а оставшиеся деньги они поделили с Бахой между собой. Эти десять рублей, кстати, потом очень пригодились брату в дороге. Из учебки он уезжал практически без копейки. Брат до сих пор вспоминает эту историю. Наверное, в жизни не так важно, сколько ты отдаёшь людям. Гораздо важнее — сколько ты отдаёшь от того, что у тебя самого есть.

Брат много рассказывал мне об армии, об условиях жизни и о людях. Как и всё советское общество, армия переживала тогда далеко не лучшие времена. В народе даже была популярна шутка:

— Армия — школа жизни, но лучше пройти её заочно.

Летом 1989 года, после демобилизации, брат вернулся домой. За отличное поведение и соблюдение всех пунктов воинского устава его увольняли из армии одним из последних в своём призыве. Он так и не понял главную задачу солдата-срочника, которую ему методично вбивали в голову на протяжении двух лет.

— Сначала выполняй приказ, потом думай.

В идеале — не думай вообще. Для этого в армии существовали люди со званиями повыше.

Он восстановился в институте и успешно окончил его в 1993 году. На своём курсе он считался одним из лучших студентов и получал повышенную стипендию.

Начиная с 1987 года он подрабатывал по ночам санитаром на второй подстанции скорой помощи. Именно эта небольшая подстанция впоследствии стала судьбоносной сразу для двух членов нашей семьи (смотри карты 1, 3). После возвращения из армии именно там брат познакомился со своей будущей женой — Натэллой Борисовной (1989). О ней я расскажу отдельно. Незадолго до отъезда в Германию они официально оформили свои отношения.

Сестра
Моя сестра была невысокой симпатичной девушкой с русыми волосами, веснушками на лице и отличным чувством юмора. Однако главным её качеством, с моей точки зрения, было совершенно запредельное обаяние, которое притягивало к нашему дому пацанов со всей округи, словно мартовских котов к открытой форточке. Как и все девчонки, она дружила с соседками, читала книги, помогала по хозяйству и присматривала за мной. Меня она очень любила — и любит до сих пор, несмотря ни на какие жизненные перипетии.

В 1986 году сестра успешно окончила школу и поступила в медицинский институт на педиатрический факультет. После первого курса она тоже устроилась подрабатывать на вторую подстанцию скорой помощи, где познакомилась с Лёником — Леонидом Михайловичем. Пока брат служил в армии, я часто пропадал у сестры с мужем (смотри карту 1). Двери их дома всегда были для меня открыты. Они таскали меня с собой на работу, на концерты и всякие посиделки. Для Лёника я был чем-то средним между младшим братом и бесплатным приложением к семье.

Родители Лёника работали на обувной фабрике, а их родственник был директором этой фабрики. После того как мне исполнилось пятнадцать лет, я уже мог работать наравне со взрослыми. Родители Лёника устроили меня на летние каникулы в цех по пошиву детской обуви. За три летних сезона я прошёл практически все ручные и механические этапы конечной сборки обуви, а также её упаковку. Все заработанные деньги я, конечно, отдавал маме. Так было принято.

Лёник был без памяти влюблён в мою сестру. Настолько, что на фоне его любви даже болезнь Альцгеймера выглядела бы лёгкой формой забывчивости. Он мог ночью приехать к нам через весь город на велике только для того, чтобы посмотреть на её безмятежный сон. Минут пять молча смотрел на неё влюблённым взглядом, потом тяжело вздыхал, садился на велосипед и ехал обратно домой. А что ему ещё оставалось? Бдительная охрана в лице моей мамы строго следила за тем, чтобы спящая красавица раньше времени не проснулась от поцелуя юного принца.

Спустя некоторое время они поженились. В 1990 году у них родился сын. Позже семья моей сестры уехала на постоянное место жительства в одну из стран дальнего зарубежья, и мой мир стал немного беднее. В 1992 году у них родилась дочь.

Семья моей сестры прожила непростую и очень насыщенную жизнь. Лёника, к сожалению, уже нет с нами. Но мне кажется, он был по-настоящему счастливым человеком. Потому что рядом всегда была его «Леза».

О Лёнике и семье сестры я, конечно, тоже расскажу отдельно.

Мама
Мама за годы жизни в Душанбе сменила довольно много мест работы. Попробую перечислить их по памяти — возможно, вспомнил не всё. После работы на цементном заводе она трудилась:

• в строительно-монтажном предприятии Ленинского района;
• в Республиканском обществе слепых;
• на предприятии «Таджиктекстильмаш»;
• на фабрике «Таджикатлас»;
• в «Таджикэнерго»;
• в Республиканском пенсионном фонде;
• и позже — в медицинском институте.

При этом стоит отметить, что мама постоянно повышала квалификацию и практически на каждом новом месте работы занимала должность выше предыдущей. Существовала, правда, одна позиция, от которой она принципиально всегда отказывалась: главный бухгалтер. Главбухов иногда сажали. Маму подобная карьерная перспектива категорически не устраивала.

Именно в Обществе слепых мама познакомилась с несколькими женщинами, с которыми поддерживает очень тёплые отношения до сих пор. Одной из них была тётя Лида, которую я в детстве называл своей второй мамой. Благодаря этому знакомству в моей жизни появился человек, оказавший на меня, пожалуй, одно из самых сильных влияний. Человек, оставивший глубокий след в моей душе и во многом сформировавший моё мировоззрение. Это был мой учитель музыки и жизни — Всеволод Джавадович Джавад-Заде. О нём и о его учениках я обязательно расскажу отдельно.

Батя
Батя, в отличие от мамы, места работы менять не любил. Хотя специалистом он был действительно очень сильным, и руководители разных предприятий регулярно пытались переманить его к себе. Но всем им он обычно отказывал. Не мог отказать он только нашей маме.

В 1984 году одна из маминых знакомых предложила ему работу на заводе «Таджикгидроагрегат». Это было предприятие союзного значения, выпускавшее экспериментальную технику. Батю сразу взяли слесарем шестого разряда. Для слесаря шестой разряд — это примерно как профессорское звание в академической среде.

В 1987 году ещё одна мамина знакомая предложила ему работу в артели старателей «Памир» («Таджикзолото»). Там батя занимался ремонтом землеройной и дорожной техники, также работая слесарем шестого разряда. Ремонтная база находилась примерно в сорока километрах от Душанбе — в Рамитском ущелье, за Орджоникидзеабадом. Однако предприятие выделяло для работников специальный автобус, поэтому добираться было вполне реально. Да и разница в зарплате ощущалась очень заметно. В «Таджикзолото» батя проработал вплоть до самого отъезда нашей семьи в Германию.

Я окончил среднюю школу № 90 и пошёл учиться на радиотелемастера. В 1992 году я также поступил в медицинский институт, где проучился один год.

Фадер - последние годы

После смерти бабушки дед доживал свой век один в маленькой однокомнатной квартире. По возможности он ещё продолжал подрабатывать переплётчиком, однако с каждым годом всё меньше и меньше. Здоровье уже было не то. Даже в таком состоянии дед старался не быть для нас обузой.

Последние годы в холодное время — примерно с конца осени до начала весны — он жил у нас. К тому времени сестра уже вышла замуж, и её маленькая комната освободилась. Приступы астмы у деда стали настолько тяжёлыми, что временами он практически не мог ходить. Брат постоянно держал руку на пульсе деда — и в переносном, и в самом прямом смысле этого слова. Если состояние резко ухудшалось, первым делом звали именно его. Он доставал лекарства, делал уколы, следил за состоянием и фактически сам занимался лечением деда. С наступлением весны деду обычно становилось немного легче, и он возвращался обратно в свою квартиру.

Последние пару лет брат подрабатывал в детской реанимации большой больницы на Первом Советском в горбольнице № 1 (смотри карту 1). Я был хорошо знаком практически со всеми врачами отделения и нередко «дежурил» там вместе с братом.

В начале апреля 1993 года состояние деда резко ухудшилось. Брат положил его в свою больницу, чтобы дед постоянно находился под наблюдением знакомых врачей. 19 апреля деду стало совсем плохо. Медперсонал пытался дозвониться брату, но безуспешно. Связи тогда практически не было. Транспорт тоже почти не ходил. Шла война.

Врач детской реанимации и наш хороший друг — Виктор Павлович Агеев — как раз закончил дежурство и собирался идти домой. Но, узнав о состоянии деда, остался. Всю ночь он буквально вытягивал его до нашего прихода. И вытянул.

Под утро Виктор Павлович всё-таки сумел дозвониться до нашей соседки, и та передала, что нам срочно нужно бежать в больницу. Мы сразу собрались и пошли. Семья брата жила в другом районе, и связаться с ним мы тогда просто не могли. Но мы знали: утром он всё равно обязательно придёт. Каждый день брат лично проверял состояние деда.

В большой четырёхместной палате находились только дед и Виктор Павлович. Дед лежал под одеялом с капельницей в руке и очень тяжело, с хрипом, дышал. Тело почти не подавало признаков жизни. Только глаза, постоянно двигаясь и фиксируясь на определённых предметах, выдавали, что дед ещё в сознании

На наше с мамой появление дед никак не отреагировал. Мы молча сели рядом с его кроватью. Через некоторое время в палату вошёл брат. Глаза деда вдруг ожили, поймав его силуэт. Он слегка приоткрыл веки, улыбнулся, с трудом набрал немного воздуха в лёгкие и тихо произнёс:

— Ну вот и Вовка пришёл… Теперь можно умирать.

Брат подошёл к деду, взял его за руку и тихо сказал нам с мамой идти домой.

Через два дня мы похоронили деда рядом с бабушкой на кладбище в Варзоб-ГЭСе (смотри карты 1, 2). Брат никого не подпустил к телу деда. Все ритуальные процедуры он выполнял сам. Через знакомых ему удалось найти автобус, на котором мы всей семьёй, включая деда, поехали на кладбище. Друзья и однокурсники брата выкопали могилу и помогли с похоронами.

Дед был лютеранином. Однако ни лютеранского, ни католического, ни даже православного священника нам тогда найти не удалось. Вероятно, к тому времени большинство из них уже покинули Таджикистан. Мама смогла найти только одного священника какой-то малоизвестной ветви христианства и попросила его проводить деда в последний путь с молитвой и божьим словом. Позже, уже после переезда в Германию, мы провели по деду полноценную лютеранскую церковную службу. По Фёдору Яковлевичу Майеру. Он был последним из пяти братьев Майер, ушедших из жизни.

Через три месяца после смерти деда наша семья в полном составе уехала в Германию. Дед всегда считал себя этническим немцем и ощущал внутреннюю связь с родиной своих предков. Он очень хотел попасть в Германию и провести здесь последние годы жизни. Но, видимо, у судьбы — и у нашей бабушки — на этот счёт были свои планы.

На могиле деда мы успели установить только железный памятник. На заказ и установку мраморного памятника времени уже не хватило. После нашего отъезда за могилами какое-то время ухаживали знакомые. Позже они, как и само кладбище, остались фактически без присмотра. Со временем какие-то предприимчивые местные жители сняли оградку. На фотографии бабушки видны следы ударов и вмятины.

В 2000 году к деду и бабушке прихоронили новорождённого малыша — Ойматова Эдмунда Владимировича
(06.01.2000 — 08.01.2000). Кладбище большое, места много. Но похоронить малыша родители почему-то решили именно между бабушкой и дедом.

Родина предков

Рано или поздно в жизни каждой семьи наступает момент, когда нужно что-то менять. Такой момент наступил и в жизни нашей семьи. И, наверное, больше поздно, чем рано. Пока ещё существовал СССР, мысль об отъезде в другие регионы или страны нас как-то не посещала. Мы были интегрированы в общество и чувствовали себя вполне комфортно. Жили не хуже других и имели всё необходимое для нормальной жизни по тем меркам. Однако ситуация резко изменилась с началом гражданской войны в республике. С тех пор стало понятно, что придётся уезжать. Следующий вопрос был — куда?

Нашей маме не было принципиально важно, куда именно поедет семья. Главное — чтобы все были живы и здоровы. Папино мнение по всем вопросам совпадало с маминым. Дед хотел только в Германию. Мне же было всё до лампочки. В то время я был безнадёжно влюблён и ни о чём другом не думал. Брат и мама небезосновательно опасались, что я не захочу уезжать. А без меня они ни при каких обстоятельствах не уехали бы. Семья. Однако для них всё закончилось хорошо. :-)

Решать судьбу семьи поручили брату. Четкого представления о том, куда и как мы будем уезжать, у него тогда ещё не было. Ситуация напоминала знаменитый тост из одного советского фильма:

— Мой прадед говорил: «Имею желание купить дом, но не имею возможности. Имею возможность купить козу, но не имею желания». Так выпьем же за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями!

И брат начал работать.

Вопрос первый — что мы вообще имеем?
Мы прекрасно понимали, что всё наше имущество и вся недвижимость на тот момент практически ничего не стоили. Наша квартира, к примеру, после смены власти в Душанбе оценивалась примерно в 80–100 марок — именно за такую сумму её продали соседи. Позже, когда обстановка в городе немного стабилизировалась, нам удалось продать свою квартиру намного дороже.

В итоге всё, нажитое нашими родителями, дедом и родителями жены брата, после продажи оценивалось следующим образом:

• Наша трёхкомнатная квартира с имуществом — 700 немецких марок;
• трёхкомнатная квартира брата с имуществом и гаражом — 1000 немецких марок;
• однокомнатная квартира деда — 200 марок;
• машина тестя — 200 марок.

Итого на руках у нас оказалось чуть больше 2000 марок.

Но и это было ещё не всё.

За несколько дней до нашего отъезда в России начался обмен советских рублей на российские. Официально обменять советские деньги на российские в банках Таджикистана было невозможно. На чёрном рынке курс составлял один к двум. Мы решили не рисковать и обменяли рублёвую часть наших денег ещё в Душанбе — на чёрном рынке. Разница в курсе обошлась нам примерно в четверть всего нашего капитала.

Впоследствии, иногда ругая своего красавца лабрадора, я любил приговаривать:

— Зарбазан, посмотри на себя в зеркало. Ты стоишь столько же, сколько все наши предки смогли накопить почти за двадцать лет жизни в Таджикистане. А ведёшь себя как последняя дворняга.

Вопрос второй — что мы можем себе на это позволить?
Многие наши знакомые, соседи и коллеги по работе мамы разъехались по разным регионам России и другим странам. Через них мы узнавали, как обстоят дела на местах и как они устроились. Вариант переезда в Россию мы рассматривали с самого начала как один из возможных. По информации маминых знакомых, в некоторых регионах хорошие специалисты могли бесплатно получить жильё — либо от муниципалитета, либо от работодателя. Как правило, речь шла о местах, где сами местные жители оставаться не особенно стремились. К тому же отправить имущество контейнером в Россию тоже было проблематично. Во-первых — цены, а во-вторых, многие контейнеры либо вообще не доходили до места назначения, либо приходили уже пустыми. При этом ситуация в самой России тогда была ненамного лучше, чем в Таджикистане. Ехать туда с пустыми руками, фактически в статусе беженцев, было, мягко говоря, не самым лучшим вариантом.

В поисках альтернативных путей выезда из республики мой брат вступил в филиал немецкого общества «Возрождение», остатки которого ещё продолжали работать в Душанбе. Представители общества предлагали варианты выезда в Германию, Парагвай, Аргентину, а также в компактные места проживания немцев на Волге. После долгих раздумий и сомнений брат всё-таки решил подавать документы на выезд в Германию, хотя это был самый долгий путь. Он собрал все необходимые документы — на нас и на деда — и заполнил все антраги на три семьи: деда, родителей и свою собственную.

Фрау Гиндерс работала консулом Германии в Ташкенте. Поскольку собственного консульства в Таджикистане тогда не было, она периодически приезжала в Душанбе и выполняла эту работу на выезде. Именно с ней в марте 1992 года встретился мой брат. Фрау Гиндерс заметно удивилась тому, насколько хорошо брат говорил по-немецки, и начала расспрашивать, кто мы и откуда. Минут через пять она просто сказала ему:

— Герр Вайнбергер, я не понимаю, что вы вообще здесь делаете с такой родословной и с такими документами. Все ваши уже давно в Германии.

Фрау Гиндерс проверила документы нашей семьи, нашла несколько неточностей и указала на отсутствующие важные бумаги. На вопрос брата, сколько продлится рассмотрение, она честно ответила:

— Не меньше года.

После небольшой паузы она посоветовала ему ехать напрямую в посольство Германии в Москве и передать документы лично.

Через два месяца брат с женой уже летели в Москву. В посольстве выяснилось, что приём в нужный отдел был только по записи. Брат записался и получил номер где-то в районе восьмисотого. Это означало минимум неделю ожидания.

Зато в соседний кабинет очередь состояла из трёх-четырёх человек и двигалась подозрительно быстро. Брат, как человек практичный, решил сначала разведать обстановку. Но довольно быстро выяснилось, что очередь эта — в Израиль, а кабинеты между собой никак не связаны. Брат всё-таки решил не рисковать и вернулся к нашей, немецкой, очереди. Неделя ожидания выглядела проще и, возможно, дешевле, чем жизнь после соседнего кабинета - с кипой, синагогой и некоторыми необратимыми медицинскими процедурами. В итоге Германия победила. :-)

Хотя, если честно, вариант с Израилем мы тогда тоже всерьёз рассматривали. Через Израиль можно было попытаться уехать в США или Канаду. План был рабочий, так как вызов из Израиля на всю нашу семью уже был и выехать мы могли прямо из Душанбе в любое время. В то время, Израиль уже организовал прямой воздушный мост между Душанбе и Тель-Авивом и вывозил своих граждан чартерными рейсами, без всяких бюрократических проволочек. Погорваривали даже, что людей вывозили без вызовов и приглашений. Достаточно было каким-то образом подтвердить своё хотя бы частичное еврейское происхождение. Я совершенно не исключаю, что что эти слухи могли быть правдой. Примерно в это же время (май 1991 года) в ходе военной операции Израиль вывез из охваченной гражданской войной Эфиопии в течение 36 часов около 15.000 эфиопских евреев.

Через неделю брат лично передал документы консулу. После короткой проверки все формальности были улажены. В Германии документы обработали удивительно быстро. Тётя Катя получила уведомление и оформила вызов на всю семью.

Пять месяцев спустя, в ноябре 1992 года, приглашение в Германию для нас и деда уже лежало у нас на столе. Это были два самых быстрых вызова, о которых я когда-либо слышал. Иногда и такое случается.

В принципе, мы могли уехать из Таджикистана уже в ноябре 1992 года. Однако моему брату нужно было закончить институт и получить диплом. В начале июля брат получил диплом врача. Неделю спустя вся наша семья уже летела в Москву в безнадёжно переполненном Ту-154.

Денег, вырученных от продажи трёх квартир — нашей, дедовой и квартиры брата — а также его машины (двадцатилетняя жигули первой модели, наследство тестя), хватило на билеты до Москвы, на оплату жилья у знакомых и на еду в Москве. Билеты до Германии нам бесплатно предоставила организация «Олимпия Райзен». В Германию мы прилетели с пустыми карманами, двумя сумками и надеждой на то, что всё будет хорошо.

Сейчас, уже с высоты прожитых лет и накопленного опыта, мы понимаем: ехать в Германию было самым правильным решением. И мой брат его принял.

P.S.

Верите ли вы в случайности?
Я — всё меньше…

Сегодня, 16.10.2021, в пять утра мне позвонил мой старший брат и, без объявления войны, даже не спросив, как у меня дела, начал рассказывать историю, которая произошла с ним накануне.

Понимая, что дело серьёзное, я отложил свою «историю предков», устроился поудобнее и превратился в чуткого слушателя. То есть, не перебивал, как я обычно люблю это делать.

Брат у меня врач и по местным масштабам является довольно большой шишкой — почти самый главный. Вчера он заступил на суточное дежурство и получил от коллеги короткую информацию о пациентах отделения. Одной из пациенток была Елена Шледевиц. Коллега предупредил брата, что она «наша» и не очень хорошо говорит по-немецки. Проходя мимо её палаты, брат заметил, что женщине тяжело держать руку с капельницей в нужном положении. Младший медперсонал просто забыл её зафиксировать, и рука постоянно соскальзывала вниз, доставляя Елене серьёзные неудобства — особенно учитывая, что после операции она была ещё очень слаба. Брат тут же взял фиксирующие материалы, зашёл в палату и, не говоря ни слова, закрепил ей руку. Елена попыталась поблагодарить его по-немецки.

Здесь я просто передам их разговор без комментариев.

Е: — Vielen Dank...
Б: — Вы можете говорить по русски.
Е: — Да? Слава богу, наконец-то свои. Вы из России?
Б: — Да, можно сказать, оттуда. А вы откуда?
Е: — Я тоже, можно сказать, оттуда.
Б: — А откуда?
Е: — Вообще-то я из Казахстана
Б: — А откуда?
Е: — Я приехала из Северного Казахстана
Б: — А откуда?
Е: — Я родилась и жила в Пресновке
Б — (обалдев): А где?
Е: — В центре
Б: — Возле больницы?
Е — (обалдев): Да, а вы откуда знаете?
Б: — Я родился в Пресновке, а родители жили в Новорыбинке.
Е: — А как ваша фамилия?
Б: — Вайнбергер.
Е: — Про Вайнбергеров я слышала, но в Пресновке с ними не зналась.
Б: — Да, они жили в Пресновском совхозе на центральном. А мама у меня Майер.
Е: — Да, а Майеров пару семей в Пресновке я знала. Одна семья была даже когда-то нашими соседями. Мы с братом Виктором тогда ещё детьми были. У них был домик с красивым деревянным резным крыльцом и во дворе росла большая яблоня. Мы иногда лазали к ним в сад и воровали яблоки. Однажды, дядя Федя поймал нас обоих, построил в шеренгу и провёл воспитательную работу. Он сказал, что если мы хотим яблоки, достаточно прийти к нему или к тёте Кате и они нарвут для нас их столько, сколько душа пожелает. А когда мы сами рвём яблоки - мы ломаем ветки, а дерево жалко. На прощание дядя Федя нарвал нам яблок и напихал ими полные карманы. С тех пор мы с Виктором стали закадычными дружбанами с дядей Федей и тётей Катей, взяли опекунство над их яблоней и заботились о том, чтобы ни одно яблочко на сгнило. Очень хорошие были люди.
Б: — Дядя Федя и тётя Катя были моими родными бабушкой и дедушкой.
Е: ................
Б: — А как ваша девичья фамилия?
Е: — Шефер

Диалог длился ещё очень долго, но он уже не имел прямого отношения к этой истории. Вот так мы с братом, совершенно неожиданно, узнали ещё одну небольшую историю из жизни наших деда и бабушки. И хотя, мы и так ими очень гордимся, эта история добавила пару грамм в их чашу на весах истории. Может быть, дед с бабушкой, таким вот интересным способом, передали привет своему старшему внуку. Может быть...